Пеллеас и Мелизанда

17 мая 1893 года в парижском театре Буфф состоялся единственный показ недавно написанной пьесы Мориса Метерлинка «Пеллеас и Мелизанда». Постановку организовал почитатель драматурга, известный актер Орельен Люнье-По, исполнивший роль принца Голо. Костюмы, согласно пожеланию автора, сшили в духе Мемлинга, декорации напоминали картины прерафаэлитов, между залом и сценой дрожал прозрачный занавес из тюля. Вариант легенды о Тристане и Изольде разворачивался словно во сне. В зале среди приглашенных зрителей – поэтов Малларме и Анри де Ренье, художников Уистлера и Лёроля – был и 30-летний Клод Дебюсси. Он давно уже искал сюжет для возможной оперы.
Еще будучи студентом консерватории, на вопрос своего учителя по композиции Эрнеста Гиро, кто мог бы быть его либреттистом, Дебюсси ответил: «Тот, кто не договаривает до конца. Я бы смог добавить к его мечте свою – вот идеал. Ни конкретной страны, ни эпохи. <…> Нынче в опере слишком много поют. Музыкальные одежды излишне тяжелы. Надо петь только тогда, когда в этом есть необходимость. Полутона. Гризайль. Никаких разработок ради разработок. Длительное развитие не сочетается со словами. Я мечтаю о кратких стихах, подвижных сценах. Плевать мне на три единства! Мне нужны сцены, разнообразные по месту и характеру, где герои не разглагольствуют о своем существовании, участи и прочем». Приведенные ответы настолько провидчески описывают «Пеллеаса», что когда текст процитированной беседы спустя много лет был опубликован, впору оказалось усомниться: а не мистификация ли это?
«Пеллеас» – драма, где мало говорят, много молчат, но молчание красноречивее слов, оно словно просится быть заполненным музыкой предчувствий, сомнений, подозрений, прозрений. Дебюсси даже не требовалось создавать либретто. Пьеса Метерлинка, за исключением трех сцен, положена им на музыку слово в слово. Сочинять композитор начал с кульминации – с объяснения героев перед разлукой. С той сцены, где после взрыва чувств и признания Пеллеаса «Я люблю тебя» Мелизанда в полной тишине еле слышно отвечает на одной ноте: «Я тоже».
Пребывая в поисках адекватного музыкального языка, композитор жаловался друзьям, что «все это слишком напоминает дуэт г-на такого-то или невесть кого либо же вызывает призрак старого Клингзора». Вагнеровского героя он поминал не случайно. Дебюсси был отравлен вагнеровской драмой и, не находя ничего сопоставимого в современном французском и итальянском оперном театре, ориентировался только на Байройт. «Пеллеас» – это ответ Вагнеру в пространстве похожего сюжета. Там, где Вагнер заставляет своих героев объясняться в течение получаса и говорить всё по многу раз, у Дебюсси – лишь стыдливые реплики, недосказанность, полунамеки. Плотной звучности вагнеровского оркестра Дебюсси предпочитает разреженную пуантилистскую палитру, с частыми divisi струнных, паутиной соло и микстов. Для обособления тембров он даже обдумывал, не рассадить ли оркестровые группы так, чтобы виолончели оказались рядом с фаготами, и не «разлучить ли духовые», чтобы они звучали как ансамбль солистов. Напряженному гармоническому развитию он предпочитает статические последовательности, словно останавливая музыкальное время: метерлинковские пьесы неслучайно называли «драмами ожидания». Дебюсси избегает громогласности и пафоса – его музыка редко выходит за границы пиано. Лейтмотивы героев появляются только в оркестре, но не в вокальных партиях. Дебюсси-критик насмешливо писал, что вагнеровские герои, распевающие свои лейтмотивы, похожи на человека, который, отдавая визитную карточку, взволнованно декламирует ее содержание.
На премьере оперы отсутствие песен и танцев, хоров и ансамблей в партитуре, те самые полутона, химия микрофраз, тончайшая звукопись, которые заботили Дебюсси, оставили слушателей в недоумении. И когда Мелизанда во втором акте на вопрос Голо, почему она плачет, ответила: «Я здесь несчастна», в зале мрачно сострили: «Мы тоже». В «Пеллеасе» драматическая энергия накапливается исподволь. Первая половина оперы идет в эмоциональном